Инктобер. День 5-й. Современные Прометеи.

День 5-й
«Современные Прометеи»

«Прометей — мыслящий прежде, предвидящий».
Википедия.

После этого случая, сон не шёл уже второй месяц. Ночи проходили в лучшем случае за чашкой чая, прослушиванием музыки или листанием старых газет. В худшем — обычным ничегонеделаньем на моем старом убитом от разных задниц, диване. Эти девичьи разнокалиберные задницы превращали моё холостяцкое ложе в обитель наслаждений, но как только пришла бессонница, ушёл интерес к сексу, начисто пропал. Если бы мне об этом сказали два месяца назад, то…Короче говоря, не поверил бы. Подруги стали звонить мне всё реже и реже, парочка даже обиделись, чему я особо не расстроился. Несколько ходок в кабак, и мой список в телефоне пополнится новыми номерами. А сейчас утро, я пью четвертую чашку чая и жду, когда начну валиться с ног, чтобы быть уверенным, что бессонница отступит и я смогу поспать. Я думаю, что засыпаю в такие моменты не от того, что организм больше физически не справляется без сна. Просто бессонница меня покидает, скорее всего у неё много клиентов и ей надо бежать, успеть к другому или другой. Этот другой человек живёт на другом полушарии нашей страны, с другим часовым поясом. И пока её нет, я сплю.

Сегодня вечер пятницы. Мой телефон отключен на случай звонков и зова товарищей отметить конец недели. Пусть сегодня будет изнашиваться чей-то другой диван, не мой. Времени ещё не так много, и девяти нет, но бессонница не опаздывает и её невидимый зад я уже вижу на своём диване. «Ай, а вдруг поможет!» — я разрезаю воздух рукой и спускаюсь в местный магазин. Там становлюсь богаче на бутылку водки, палку колбасы, батона, двух банок шпрот, какого-то корейского салата и пачки апельсинового сока. Со всем этим добром прусь к своему соседу напротив, инвалиду-колясочнику, Славке Конапьянову. Этот Славка тот ещё философ, странный и хмурной тип. Дружить я с ним не дружил, но в тот вечер захотелось с кем-то поговорить о бессоннице, задницах, диване, и о том, что произошло два месяца назад. И он показался мне самой лучшей кандидатурой.

— Ну так и что произошло два месяца назад? — мы сидели в его комнате за письменным столом, когда он задал этот вопрос. По паре стопок мы уже пригубили и активно работали челюстями.

— Понимаешь, Слав, — начинаю я, — в тот день я сидел на автобусной остановке «Типография», ну знаешь, которая последняя, если садиться на 26 маршрут…

— Не знаю — важно ответил Слава так, будто знает.

— Ну не важно, — махаю я рукой, — в общем сижу жду, а кроме меня паренек там был, ну лет пятнадцати. Рыжий такой, смешной паренек, руки в карманы штанов засунул, ходит туды-сюды и что-то бормочет себе под нос. А автобуса всё нет и нет. Через какое-то время глядь, на горизонте камаз появляется, щебнем груженный, и расстояние от нас до него стремительно уменьшается. Понял, что несется он со страшной скоростью. А паренёк этот бродил на краю проезжей части, ну думаю, видит то, камаз этот, да и не слышать его было невозможно. И ту произошло самое ужасное…Прошли какие то секунды, асфальт превратился в кровавое месиво, а машина остановиться смогла не сразу, пронеся бедолагу несколько метров вперёд под собой.

— А, — выдавил спокойно Конапьянов, — то бишь сбили то паренька на смерть получается?

— Да, сбили, — говорю я и закидываю в себя третью рюмку водки. Славка тоже опустошает свою. — И знаешь, перед тем, как он ступил на дорогу, прямо за миллисекунды до смерти, он обернулся, посмотрел прямо на меня и слегка улыбнулся…Знаешь, улыбкой такой говорящей — дескать, не переживай друже, всё нормально, так нужно. 

— Ага, стало быть после этого ты не спишь по ночам? — спрашивает Славка.

— Стало быть да, — подтверждаю я, — и не могу сказать, что я такой впечатлительный человек, хоть потом долго отмывали асфальт от того парня, но его взгляд, улыбка…Не дают они мне покоя, понимаешь? Я было думал,что виню себя за то, что не смог спасти, за то, что не стоял рядом и не вытянул его от последнего броска, но нет…Не в этом дело. Как будто все дни после того случая, я ночами пытаюсь разгадать, что же он мне хотел сказать, как будто что-то важное. Словно парень этот знал великую тайну жизни, какого-то смысла, и в последнем взгляде пытался мне это всё передать, а я дурак такой так и не понял. И меня это мучает, представляешь?

— Представляю,- коротко ответил Конапьянов и посмотрел в окно, уводя взгляд. Я почему то ему поверил сразу, он и правда понимал о чём я ему тут говорю.

— Через несколько дней в нашей местной газетенке читал про него статью, — решил я закончить про него рассказ, — тёзкой твоим был, Полуяктов Слава…А водителя того до сих пор судят, не могут ничего решить.

— У нас всегда ничего не могут решить, — грустно улыбнулся Конапьянов. — Наливай.

Я жевал бутерброд с колбасой и шпротами, заедая четвертую стопку, глядел на сухие ноги Конапьянова, накрытые пледом. Сверху лежал, завернутый в клубок, кот. Странный кот, думал я, даже колбасы ни разу не попросил за всё время моего пребывания. Спит, знай себе, и всё. Славка почти также молча выслушивал мои стенания о моем диване, о том, что сегодня я увидел на нем мою подругу бессонницу, которая заменила всех других подруг, о том, что сейчас меня не интересует секс. На второй день, как сбили того парня, ко мне пришла девушка, лежали мы оба значит уже почти голышом, я снимаю с неё трусы, она тут же раздвигает ноги. А меня как током шибануло в этот момент,смотрю на неё и вижу лицо того парня, и всё желание напрочь сбило. Подруга моя тут же села. Подтянув колени, и приобняв их, испуганно спросила — со мной что-то не то? Ну не мог же я ей всё вывалить? Пришлось извиниться и отпустить домой. 

— Это ведь странно, не так ли? — спросил я у него. — Думать обо всём этом, гадать, искать смысл, переживать. Как думаешь, я что, становлюсь ненормальным?

— Нет, — ответил тогда Славка, — не странно. Было бы странно не думать об этом, не гадать и не искать смысл. Скорее всего ты становишься просто нормальным, но…не каждый готов к нормальностям, намного проще трахаться каждый день с новой бабой ни о чём не думая, вливая в неё всю свою энергию, отыгрывая на них свои джазовые зарисовки, виртуозно управляя своим музыкальным инструментом. Делиться с ними непознанной злобой, вековой человеческой яростью, которая передается от поколения в поколение с каждым новым ребенком, появившимся на этот белый свет. Таким образом мы множим злость. Ты занимаешься сексом, тебе хорошо, она кричит от оргазма в последние секунды и ты думаешь, что даришь радость. Но это не так. Мы множим вековую печаль, ты через неё, она через тебя и так почти весь мир.

— Ты гадкий тридцати семилетний девственник, — сказал я ему, пытаясь понять всё услышанное. — Просто мне завидуешь.

— Отнюдь, — ответил мне Славка, наполняя свою стопку, — я — не он, наверное, к твоему удивлению. Но я и не ты, к моему счастью. 

Я пододвинул к нему свою стопку и он с улыбкой наполнил и её.

— И кто же она, однолюб ты наш? — спрашиваю у него с ехидностью.

— Она та, которую недостойно обсуждать с таким как ты, — твердо ответил Славка. — И которая сейчас далеко…А парню этому можешь сказать спасибо, ты был не готов стать нормальным,а он тебя об этом не спросил и сделал готовым, потому что сам бы не смог. Так что если тебя мучило его послание, то вполне можешь интерпретировать его так, как объяснил его тебе я. Великая тайна жизни раскрыта.

Мне не хотелось с ним оспаривать то, что он мне сказал, да  и глядя на него, я чувствовал, что внутри у него шумит огромное море и сейчас там далеко не штиль. А лицо при этом было спокойным, холодным и на вид безразличным. Бутылка заканчивалась, хватило ещё по одной и я решил задать последний вопрос перед уходом.

— Если это нормальности, Славка, — то может поделишься, какие нормальности бывают у тебя? — мы чокнулись и наши руки зависли в воздухе. — О чем таком нормальном ты думал в последнее время?

Конапьянов смотрел на меня, но так, словно меня здесь не было, будто через меня. Он осушил стопку, поставил её тихонько на стол и сказал:

— Я думаю о том, а не современный ли я Прометей? Спросишь, а чем же я на него похож, я не Титан, и даже не полноценный человек, я не научил никого искусству, не крал огня у богов, чтобы подарить его людям. Я вообще не думал о благосостоянии других, самопожертвование это не про меня, и называя меня символом свободы, можно только рассмеяться. Но также, как и он, я чувствую себя порой прикованным к скале Кавказа, очень и очень давно. Толстые и прочные цепи, изготовленные богом Гефестом прочно сковали мои руки и ноги. Мне остается только висеть и ждать милости от Зевса. Были времена, когда я чувствовал птиц внутри себя, я думал, что они просятся на волю и с их освобождением, стану свободным и я. Но недавно понял, что всё это время во мне летает орёл, тот самый, что клевал печень у Прометея. А теперь клюёт и у меня, он никуда не хочет улетать, он во мне. Печень отрастает вновь, хоть я и не Титан, а смерть пока не может избавить меня от этих мук.

Славка замолчал. Я выпил свою порцию, поднялся, давая понять, что ухожу и протянул ему напоследок руку.

— И знаешь, — сказал Конапьянов, пожимая мою ладонь, — если бы я хоть что-то хорошее сделал в своей жизни, то висеть века на скале, в ожидании очередного прилёта орла, было бы не так мучительно.

Всю ночь я думал о словах Славки. Мы сидели с обнимку с бессонницей, мои мысли об этом парне больше не казались мне такими уж странными, но что делать с новыми, я тоже особо не понимал.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Optionally add an image (JPEG only)