В исправительной колонии. Кафка.

– Вам понятно действие машины? Борона начинает писать; как только она заканчивает первую наколку на спине, слой ваты, вращаясь, медленно перекатывает тело на бок, чтобы дать бороне новую площадь. Тем временем исписанные в кровь места ложатся на вату, которая, будучи особым образом препарирована, тотчас же останавливает кровь и подготавливает тело к новому углублению надписи. Вот эти зубцы у края бороны срывают при дальнейшем перекатывании тела прилипшую к ранам вату и выбрасывают ее в яму, а потом борона снова вступает в действие. Так все глубже и глубже пишет она в течение двенадцати часов. Первые шесть часов осужденный живет почти так же, как прежде, он только страдает от боли. По истечении двух часов войлок из рта вынимают, ибо у преступника уже нет сил кричать. Вот сюда, в эту миску у изголовья – она согревается электричеством, – накладывают теплой рисовой каши, которую осужденный при желании может лизнуть языком. Никто не пренебрегает этой возможностью. На моей памяти такого случая не было, а опыт у меня большой. Лишь на шестом часу у осужденного пропадает аппетит. Тогда я обычно становлюсь вот здесь на колени и наблюдаю за этим явлением. Он редко проглатывает последний комок каши – он только немного повертит его во рту и выплюнет в яму. Приходится тогда наклоняться, иначе он угодит мне в лицо. Но как затихает преступник на шестом часу! Просветление мысли наступает и у самых тупых. Это начинается вокруг глаз. И отсюда распространяется. Это зрелище так соблазнительно, что ты готов сам лечь рядом под борону. Вообще-то ничего нового больше не происходит, просто осужденный начинает разбирать надпись, он сосредоточивается, как бы прислушиваясь. Вы видели, разобрать надпись нелегко и глазами; а наш осужденный разбирает ее своими ранами. Конечно, это большая работа, и ему требуется шесть часов для ее завершения. А потом борона целиком протыкает его и выбрасывает в яму, где он плюхается в кровавую воду и вату. На этом суд оканчивается, и мы, я и солдат, зарываем тело.

Таким вот образом работает машина смерти в исправительной колонии, новелла Франца Кафки, на которую я набрел благодаря Мураками в его романе «Кафка на пляже». Меня затронули слова персонажа о том, что этот аппарат существует на самом деле в этом мире, это не метафора и не выдумка, но мало кто его поймет, да и вообще, вряд ли такой человек найдется. Тогда я и захотел прочитать, что же это за машина такая. Чтобы узнать, что мучило Кафку Тамуру, наверное, было бы правильно поразмышлять о первоначальном источнике Франца Кафки. Данная машина смерти, как уже стало понятно, создана для пыток, которые впоследствии приводят к смерти. И вот ведь вопрос — если человек приговорен к смерти, пустите ему пулю в лоб, да и делу конец, но нет. Все дело именно в пытке, да ещё такой изощренной. Тут, конечно, напрашивается самая основная мысль, которая, быть может, имеет место. Мысль о том, что система, в данном случае система власти в стране, государстве, в каком то тоталитарном режиме, она создана для того, чтобы сломать человека, путем насилия уничтожить человеческую личность и деформировать его душу. Я не знаю, откуда берется такая природа, но человек постоянно хочет поработить другого человека. В этой новелле совершенно не стали разбираться в том, насколько виновен был осужденный, и был ли он виновен вообще.

Час назад капитан пришел ко мне, я записал его показания и сразу же вынес приговор. Затем я велел заковать денщика в цепи. Все это было очень просто. А если бы я сначала вызвал денщика и стал его допрашивать, получилась бы только путаница. Он стал бы лгать, а если бы мне удалось опровергнуть эту ложь, стал бы заменять ее новой и так далее. А сейчас он у меня в руках, и я его не выпущу… Ну, теперь все понятно.

Системе, режиму в принципе неважно, что думает человек по ту сторону, важно то, что думает сама система. Человек не знает, не понимает, что от него хотят, за что судят, почему держат в неволе, он смотрит на своих судей затравленными запуганными глазами. Небольшой винтик системы в этой истории офицер, который первое время выступает судьей, уверен в правоте использования данной машины смерти, в непоколебимости принципов самого суда над виновным. Мне кажется, именно поэтому он говорит о том, что в конце, перед смертью, когда слова обвинения пробиты иглой через всё тело человека, он видит на его лице просветление. Людей ломают, производят над ними насилие, причиняя ужасную боль, оставляя лишь какие то животные инстинкты и после всего этого, офицер видит просветление на лице человека, отдающего богу душу. Не могу не вспомнить фразу из дела учителя, о которой знает вся страна, фраза сорвавшаяся с уст офицера, что они (офицеры) «никогда не лгут». Такие офицеры, винтики системы настолько уверились в своей правоте, что растеряли давным-давно все ориентиры, которые безусловно, когда-то давно были с ними. Как говорили Стругацкие кажется, человечество не спасут люди, если их что-то и вытащит из бездны, то явно не они сами. А пока люди могут только причинять другим боль, не понимая, что сами находятся в глубокой заднице системы…Кстати о заднице.

Не зря аппарат этот весь в крови, офицер жалуется, что «большая загрязненность — его недостаток». И что мы видим потом? После того, как сам офицер ложиться добровольно на машину смерти, летят к чертовой матери все шестеренки и аппарат ломается. «Просветления», о котором с таким упоением говорил офицер, не наступает, вместо него приходит ужас, печальный конец. В этом гениальность Франца Кафки, он показал, что сейчас на машине смерти находится какой то денщик, а глазом не успеешь моргнуть — там офицер, винтик казалось бы вчерашней системы. Если ей надо будет, она сожрет любого, даже того, кто вчера ей поклонялся и пел хвалебные оды. Система — это огромная мясорубка, которая похожа на инопланетян из романа Герберта Уэллса, затягивающая людей в общую корзину, которая потом перерабатывала их,как обычное мясо. Вся территория страны была забрызгана кровью, ошметками, кишками и другими остатками того, что называлось «человеком». Офицеры, денщики — все они сидят в одной такой корзине, но все равно один пытается все время придавить ногой другого. И лишь некоторым удается избежать попадания в общий замес.

Немного обсудив эту новеллу с подругой, мы с ней вспомнили Оруэлла, с его «1984». Тоталитарный режим, который отождествляли с Советским Союзом, но не в этом суть.  А в том, что и Оруэлл с его «1984» и Замятин с его «Мы», и даже вспоминаю У. Голдинга с его повелителем мух, все это подавление того, что мы называем совестью, человечностью, разумом, всем тем, что должно быть в этом мире, но его нет. И быть ли всем перечисленным вещам в жизни, это решать каждому отдельному человеку лично, человеку, который вне системы и не играет в ее игры.

ps. Я недавно посмотрел док. фильм «Учитель»  и там увидел одного интересного персонажа, прокурора управления n-ской области. Так вот он даже обиделся на то, что, учитель попросил быть людьми тех, от кого зависит его жизнь, не называя конкретно никаких имен. «

— А чо мы, не люди, что ли? Это даже некрасиво как-то» — сказал прокурор, сделав уязвленное обиженное лицо.

Ебаный насрать, сука, мудаки, да где же вы вашу совесть то растеряли?! — так и хочется закричать на всю комнату, где я пишу данный текст. Но потом вспоминаю, что машина смерти вся в крови и рано или поздно все шестеренки полетят к чертям. Иного пути нет, главное не быть частью этой системы, возможно, таким образом мы продлеваем ей жизнь.

В этом свете, мне становится понятно, почему Кафка Тамура воспринимал свою жизнь, как тот аппарат смерти. Это правда не метафора.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Optionally add an image (JPEG only)